Часть первая.

Сегодня я проснулся рано. Через маленькое тусклое окошко нашего жилого вагончика только начинал пробиваться очередной августовский рассвет. В голове тараканами копошились мысли. Не поднимая головы от подушки, взглянул на окошко, потом наверх. На втором ярусе, провисшем чуть ли не на половину, во всю силу своих легких храпел мой напарник по смене Андрей. Затем не спешно перевел взгляд в противоположную сторону. Моих коллег по смене, Мишки и Валерки или уже не было, или еще не было, так как обе кровати были аккуратно заправлены. Я прислушался. К храпу Андрея присоединились звуки просыпающейся тундры. Кое-где посвистывали птицы, ухали припозднившиеся совы и стрекотали цикады. Где-то далеко, на болотах, хохотала и плакала выпь. Я нащупал на прикроватной тумбочке свои наручные часы (мой подарок самому себе в честь первой зарплаты), посмотрел на время: пять пятнадцать. Сел на кровати, нащупал внизу шлепанцы, всунул в них свои ноги. Сегодня в нашей бригаде выходной. Но радует не это. Вчера официально навсегда закончилась моя вахта. Впереди другая жизнь. Жизнь, о которой я мечтал, ради которой я преодолевал жизненные трудности, встававшие на моем пути. Жизнь, в которой я смогу, наконец, соединить свою судьбу с той, единственной, которая все это время меня любила, верила, ждала… Долгих три года я был вдали от нее и только ее письма, полные нежности, терпения и веры в нашу любовь согревали мое сердце. Долгих три года я смотрел на ее фотографию, висевшую над моей койкой. Три долгих года я жил и работал, засыпал и просыпался с ее именем, с ее образом перед глазами.  

Я встал с кровати, подошел к рукомойнику, вымыл руки, сполоснул лицо. Зачерпнул большой эмалированной кружкой из здоровенного алюминиевого бидона воду, поставил на стол, сунул кипятильник в кружку и включил в розетку. Эти движения были отточены до автоматизма. Это я смог бы проделать и с закрытыми глазами. Взял со стола пачку “Беломора”, коробок спичек и вышел из вагончика. Потянулся, стряхивая с себя остатки сонной дрёмы, сел на ступеньку, закурил и стал смотреть на бескрайние просторы тундры, вспоминая свою недолгую жизнь…  

*** 

Я круглый сирота, родителей не помню. Имя и фамилию мне дали в детдоме — Алексей Семенов. Ну, с Алексеем все понятно, имя как имя, первое попавшееся. А вот почему Семенов? Старика — дворника, который случайно нашел меня, почти окоченевшего младенца, подброшенного на ступеньки детдома (язык не поворачивается сказать «нашего») звали дедом Семеном. При оформлении документов администрация детдома решила: раз младенец найден дворником Семеном, значит и фамилия ему будет Семенов, по имени моего спасителя. Вот так, все просто. Все мое детство и юность было фактически тюрьмой. Тюрьмой, где вместо заключенных дети с изломанными, искалеченными судьбами. А вместо надзирателей воспитатели со злыми, измученными лицами. Я вырос в детдоме. Пацаном терпел издевательства и побои от таких же как я маленьких изгоев общества, для которых драки и издевательства над слабыми были нормой жизни. Терпел извращенные унижения воспитателей, которые каждый день с какой-то садисткой радостью требовали от меня покорности. Шли годы. Я взрослел. Постепенно из маленького затюканного всеми волчонка превращался в озлобленного на весь свет молодого, полного сил волка-одиночки, который все чаще и чаще стал показывать зубы. Другими словами, волк стал давать отпор наиболее агрессивным своим сородичам в стае. Мои костяшки пальцев были сбиты от ежедневных драк, на теле медленно сходили синяки от ударов. В детдоме у меня не было друзей, да и я, честно говоря, не стремился к дружбе. В моем понимании, окружающие меня люди были врагами или, как минимум, моими соперниками, которые только и ждали моей слабости, чтобы потом вцепится в меня мертвой хваткой. Я ничего не забыл. Я запомнил навсегда лица своих мучителей. В ячейках моей памяти был запечатлен каждый день, каждый месяц, каждый год моей ужасающей жизни.  

Когда мне исполнилось восемнадцать лет я сменил одну тюрьму на другую — меня призвали в армию. С первых дней я увидел в казарме ту же жизнь, что была на протяжении всех восемнадцати лет в детдоме. Откровенные издевательства «дедов» над «духами», ночные избиения в каптерках при полном попустительстве офицеров части. Как и все молодые «духи» я тоже прошел через все «прелести» военной службы. Но один случай, который произошел на второй месяц моей службы, сделал меня неприкасаемым среди старослужащих и чуть ли не героем в глазах молодого пополнения. Был очередной отбой за сорок пять секунд для молодых «духов». Быстро стянув с себя хэбэшку и сбросив сапоги, я уже натягивал шерстяное, колючее одеяло на голову, когда услышал хриплый, неприятный голос: «Эй, душара! Подъем!». Я сделал вид, что заснул. Удар кирзачом пришелся точно по ребрам. От боли я едва мог вдохнуть воздух в легкие. В это время кто-то откинул одеяло, и я ощутил чьи-то руки на своем горле, которые стали сжиматься. Хрипя и изворачиваясь, я одной рукой пытался отодрать от своей шеи липкие, скользкие пальцы, вторая рука бессознательно нащупывала у кровати деревянный табурет. Наконец, когда я фактически не мог дышать, я резко схватил стоящий около кровати табурет и с силой обрушил его на себя. Я так думал, что на себя. Прочный деревянный табурет пришелся «деду» — садисту точно по плечу и правой стороне черепа. Пальцы на моем горле мгновенно разжались, и я увидел фигуру в белой майке и солдатских штанах, оседающую с громким визгом в проходе между кроватями. Я вскочил с постели и приготовился к драке. Включился общий свет. На шум в спальном расположении в мою сторону уже бежали дежурный по роте, старший сержант из старослужащих и «дед», дневальный из рядовых с болтающимся на ремне штык-ножом. Подбежав к громко скулящей от боли фигуре в майке, сержант присел на корточки, бегло осмотрел его со всех сторон. Оглянувшись на переминающегося с ноги на ногу дневального, он быстро приказал: «Мультик, вызовы смену. Быстро, сука! А этого отведи в санчасть. Да шевелись ты, бл…!». Дневальный, названный Мультиком, быстро побежал к тумбочке на ходу выкрикивая «Дежурная смена на выход!». Сержант, оставив воющего от боли «деда» сидеть в проходе, поднялся с корточек и вперил в меня злобный взгляд. Медленным шагом он подошел ко мне и навис надо мной как скала: «Ты что, душара, совсем нюх потерял? Ты знаешь, падла, что с тобой теперь будет?». Я молча тяжело дышал. Боль в боку было сильной. Горло саднило от пережитого удушья. Потом с чистой ненавистью глядя в глаза сержанту я тихо сказал: «Мне на свою жизнь насрать, можете прямо здесь меня кончить. Но с собой я возьму хотя бы одну или две жизни этих недоделанных ублюдков. В этом можешь не сомневаться». Множество голов из кроватей смотрели на нас, ожидая развязки. Сержант, не мигая, смотрел на меня. Я увидел в его глазах не страх, в них было какое-то подобие уважения к достойному противнику. Сержант оглянулся вокруг: «А ну «духи», отбой! Я сказал!». Головы мгновенно скрылись под одеялами. В расположении была гробовая тишина. Только «деды» кучковались в общем проходе и тихо гудели, как осиный улей. Мой слух выхватывал отдельные их фразы: «Отп..ть его надо», «Зачморить этого сучару», «Пусть сдохнет на óчках», но подойти к нам они не решались. До них видимо дошел мой ответ, сказанный сержанту. Да и сам сержант, видимо, имел немалый вес в роте среди старослужащих. Сержант поднял было кулак, но потом опустил его. Потом он попытался взять меня за руку, но я одним движением пресек его попытку и на шаг отступил в глубину прохода. В этот момент подбежал дневальный Мультик: «Гера, смена стоит на тумбочке». И кивнув на все еще сидящую в проходе фигуру, спросил: «Забираю его?». Сержант кивнул. Потом повернулся ко мне и сказал: «Рядовой, ко мне в каптерку шагом марш!». Это был приказ старшего по званию и игнорировать я его уже не мог. Я натянул кирзачи и как был, в майке и трусах, отправился за сержантом в его каптерку. Когда дверь закрылась, сержант сел за стол. Я продолжал стоять в двух метрах от стола. Сержант откинулся на стуле, положил ногу на ногу и поправил на рукаве красную повязку с надписью «Дежурный по роте». Достал из стола пачку «Стюардессы», закурил. Потом вперив в меня свой злобный взгляд, он с заметной хрипотцой сказал: «А теперь ты мне расскажешь, что это было». Я спокойно рассказал все, как было. И про удар кирзачом, и про удушение, и о том, как в почти бессознательном состоянии опустил табурет на себя. Все. Сержант слушал, не перебивая. Его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Минут пять или десять он молча сидел за столом, как бы обдумывая, какое правильное решение ему принять в отношении меня. Наконец, он встал и молча направился к двери. Я проследил за ним взглядом. Сержант открыл дверь каптерки и громко позвал: «Дневальный! Вызови ко мне всех старослужащих». Потом, повернувшись ко мне, мрачно бросил: «Свободен «дух»… В расположение шагом марш!». Когда я выходил из каптерки сержанта, я услышал, как дневальный громко оповестил: «Всем старослужащим к дежурному по роте!». Я, превозмогая боль в ребрах, дошел до своей койки, сел, поправил колючее шерстяное одеяло. В расположении было тихо. Только из каптерки сержанта иногда доносились громкие выкрики. Я лег на койку и некоторое время смотрел вверх. Наконец сон сморил меня, и я провалился в чернильную пустоту. С того памятного вечера история о том, как я навалял «деду» уже расползлась не только по нашей роте, но по всей воинской части. Я думаю, что эту историю про унижение «деда» передавали как минимум в половине воинских частей нашего округа. Мы, молодое пополнение, все так же проходили курс молодого бойца под командованием того самого старшего сержанта. Позднее я узнал, что его звали Геннадий Ларшин. Через три месяца нас определяли по ротам. Я попал в роту охраны стратегического объекта. Что за стратегический объект мы охраняли, нам не говорили — государственная и военная тайна. Перед тем, как попасть в караул, с каждым молодым солдатом целый час беседовал офицер Особого отдела штаба округа в звании подполковника. Беседовал он и со мной. Суть беседы: кто родители и родственники, живет ли кто-нибудь из них заграницей и где именно, имею ли я контакты с ними и как часто, подвержен ли я депрессии и в какой мере. Короче полная муть. Забыл сказать, с тем «дедом», который меня пытался задушить, я так больше и не встретился. Жизнь в карауле сутки через двое. Ничего особенного за это время в моей жизни не произошло.

Однажды, когда у нашей смены был свободный день перед началом караула, в расположение нашей роты прибежал молодой солдат, явно не из нашей части. Я лежал на кровати с закинутым под голову руками и думал о своей армейской жизни. Внезапно я услышал голос дневального: «Рядовой Семенов, на выход!». Я быстро встал с кровати, слегка поправил одеяло, затянул ремень, оправил хэбэшку и застегнул верхний крючок. Подойдя к тумбочке дневального, я увидел молодого солдата в новеньком обмундировании, переминающегося с ноги на ногу. Я посмотрел на дневального. Тот глазами указал на молодого солдата. «Ну, я рядовой Семенов», — обратился я к нему. Молодой солдат испуганно посмотрел сначала на дневального. Тот кивнул головой. Потом на меня и заучено произнес: «Рядового Семенова вызывает полковник Шевченко в штаб части». Я хмыкнул, вытянул из-под ремня пилотку, одел ее, одернул хэбэшку и, направляясь к входной двери расположения, сказал через плечо: «Ну, пошли, чего встал!». После беседы с полковником Шевченко, которому позарез нужен был писарь, так как его писарь через две недели уезжал домой на дембель, в отделе кадров части я получил открепительное командировочное удостоверение и через пять дней прибыл в город Новосибирск, в расположение воинской части батальона охраны штаба Сибирского военного округа. С этого момента моя служба стала намного лучше прежней.   

Так я стал “элитным” солдатом. Почему “элитным”? Потому что я по регламенту Оперативного управления штаба округа подчинялся непосредственно полковнику Шевченко, пожилому, грузному офицеру с одутловатым лицом и постоянно мрачным выражением лица. Но, несмотря на его видимую мрачность, человек он был вполне добродушным и даже иногда веселым. Работать с ним, в принципе, было легко. Каждый понедельник он выдавал мне задания, рассчитанные на неделю и материалы: рулоны оперативных военных карт, перьевые ручки, тушь в баночках различных цветов, простые карандаши и прочую мелочь. Остальные писарские инструменты достались мне от предыдущего писаря. Задания были с одной стороны простые, с другой требовали внимательности и четкости выполнения. Я не буду здесь вдаваться в подробности моей деятельности в должности писаря. Скажу одно: работа не сложная, и даже, можно сказать, творческая. Условия службы были более чем комфортные. Мне не имел права приказать ни один офицер из батальона охраны или офицеры других управлений и отделов штаба. Все приказы или указания шли только через полковника Шевченко и только с его личного одобрения. Спал я, как и другие писаря, в отдельном спальном боксе, полностью огражденном от общего расположения казармы с отдельным входом. В солдатской столовой для нас были выделены отдельные столы, отдельные часы работы в штабе, не зависящие от плана распорядка батальона охраны. Для писарей штаба были и другие “плюшки”, недоступные для простых солдат части: вход в штаб по спецпропуску категории “Б” (доступ в Оперативное управление и другие помещения штаба округа, разрешенные для этой категории), посещение офицерской чайной внутри штаба, платные заказы от офицеров других отделов штаба на составление оперативных карт, частые командировки по другим воинским частям округа в составе таких же писарей, как я. Короче говоря, после всех лишений и испытаний, моя жизнь в штабе была как в санатории. И вишенка на торте — это, конечно же, еженедельные увольнения в город, встречи с девушками, возможность “самоходов” в “гражданке” под видом ночной работы в управлении ну и, как следствие, первые сексуальные опыты с противоположным полом, причем в самых неподходящих местах для этого местах. Да, всё это мне вспоминается как золотые дни моей молодости.  Но самое главное. Здесь, в штабе, я обрел своих настоящих армейских друзей. Первым, с кем я познакомился, а потом и крепко подружился был Артем Ли или Тёмыч как я его звал, кореец из Алма-Аты. Его командировали в Оперативное управление штаба округа буквально за три месяца до моего прихода. Немногословный, но надежный как скала. Всем своим видом Тёмыч внушал внутреннюю силу и доверие. На первых порах я был его “подшефным”, то есть я мог обратиться к нему в любое время с любым, даже самым идиотским, вопросом, зная, что он никогда не отмахнется от меня и все разъяснит и покажет. Бывало, мы вдвоем часто засиживались за картами до глубокой ночи, помогая друг другу, если кто-то из нас не успевал вовремя со сдачей. Позже мы прикрывали друг друга на “самоходах” к девочкам.  Но самое главное, он научил меня приёмам таэквондо, боевому искусству корейцев, как он сам говорил. Каждый вечер в спортзале части мы спарринговались с ним до изнеможения, оттачивая свои движения. Второй мой армейский друг — Рахим Сагдуллаев, узбек из Ташкента. Познакомился я с ним при не совсем обычных обстоятельствах. Как-то раз, в один из осенних дней, заработавшись, я пропустил ужин в солдатской столовой (Тёмыч как раз в это время был с другим писарем в командировке в одной из воинских частей округа). Когда я прибежал, столовая была пуста, дверь закрыта изнутри. Я потоптался у крыльца, посмотрел на пустые окна и уже собрался уходить голодным восвояси. Вдруг услышал скрип открываемой входной двери. Я обернулся. На ступеньках стоял среднего роста, подтянутый парень. Смугловатая кожа, щетка черных, густых волос и типично азиатское лицо выдавало в нем представителя народов Средней Азии. На нем была многократно стиранная хэбэшка, поверх которой был накинут армейский бушлат. Парень оглядел меня и вдруг добродушно улыбнулся. С первых его слов мне послышался легкий акцент: «Что, брат, опоздал на ужин?». Я сдвинул шапку на лоб и почесал затылок: «Да заработался блин, на время некогда было глянуть…». Парень махнул рукой в открытую дверь столовой: «Пошли, брат, не хорошо голодным спать идти. У меня хлеб есть, масла есть, чай есть. Идем, брат…». Мы зашли в столовую. Парнишка уверенно прошел пару шагов, повернул налево и открыл дверь с небольшим, закрытым на шпингалет, окошком посередине. Он зашел первым в боковую комнату и включил свет. Это оказалась кладовая и она же каптёрка, где хранились продукты и хлеб. Парнишка указал рукой на табурет, стоящий у небольшого стола: «Садись, брат, чай попьем, поговорим…». Я сел на предложенный табурет, оглядываясь по сторонам. Квадратная комната среднего размера без окон, вдоль стен которой тянулись полки со кульками круп и лапши, какие-то пачки, возможно с галетами или печеньем, разных размеров банки с тушенкой и прочей провизией. На отдельных полках лежал, прикрытый длинной марлей, хлеб. В дальнем углу стоял старый высокий холодильник, рядом с ним холодильник поменьше. Парнишка положил на стол полбуханки белого хлеба, несколько “шайб” сливочного масла в небольшой тарелочке и начатую пачку рафинада. Затем налил два больших граненых стакана чая из большого зеленого чайника. Один стакан передвинул мне, другой подвинул к себе. Усевшись на табурет, парнишка взглянул на меня: «Как тебя зовут?». «Алексей Семенов… можно просто Лёша…». «А я Рахимжон Сагдуллаев… можно просто Рахим…». Не сговариваясь, мы весело рассмеялись. Рахим сделал глоток чая и, заметив мое смущение, добродушно сказал: «Давай, брат, бери… вот хлеб, вот масла… не стесняйся…». Я налег на хлеб с маслом и рафинадом вприкуску. Запивал все это все еще горячим чаем. Да уж, голод, как говорится, не тётка, заставит и солому есть. Рахим подождал, пока я наемся и приступил к вопросам: где родился, откуда призвался, кто родители, где начал службу. На некоторые вопросы я отвечал прямо, на некоторые уклончиво, были вопросы, на которые я не стал отвечать. Рахим рассказал немного о себе. Сам он коренной ташкентец, закончил среднюю школу, сразу поступил в институт, но с первого курса его забрали в армию, так как в их институте не было военной кафедры. Он второй в семье, после него еще трое: два брата и младшая сестрёнка. Они еще школьники. Из пятерых детей самая старшая его сестра, Гульнара. Она уже закончила институт на инженера агротехника, работает в агропромышленном комплексе, но где конкретно Рахим не знает. Я заметил, как он с большим уважением говорит о своей сестре. Рахим посмотрел на меня с прищуром: «Леша, а ты когда призвался?». Я отхлебнул чай и сказал: «В конце мая семьдесят девятого… а что?». Рахим задумчиво проговорил: «Май семьдесят девятого…сейчас октябрь восьмидесятого… полтора года уже… так ты уже “дедушка”…». Я со стуком поставил стакан на стол и поглядел в упор на Рахима: «Знаешь, что… брат… не называй меня “дедушкой”, понял?». Рахим удивленно воззрился на меня: «Да что, что такое я сказал?». Я вкратце рассказал Рахиму о ночном “эпизоде” с “дедом”, о постоянных стычках и драках в прежней части со старослужащими и дембелями, об их издевательствах над “духами”. Рахим задумчиво сидел, опустив плечи и глядя в стол и слушал мой рассказ. Когда я замолчал, Рахим поднял на меня глаза и медленно произнес: «Извини брат, я не знал… Извини…». Он протянул мне свою ладонь. Я пожал ее в знак нашего примирения. В свою очередь Рахим рассказал о своих первых месяцах службы в армии. Честно говоря, ему здорово повезло. В этой части, куда его сразу направили, служили, точнее дослуживали свой срок трое узбеков. Один из Карши и двое бухарцев. Когда эти трое узнали, что он узбек из Ташкента, сразу взяли его под свою защиту от других старослужащих. Видимо, они имели достаточное влияние в батальоне, так как Рахима за все время никто не трогал. Тот, что из Карши, уже выходил на дембель. Он через командира части посадил Рахима на уже “нагретое” им место “хлебореза” и по совместительству “повара”. Благодаря этому дембелю из Карши, Рахим прослужил целый год в столовой. Вот так я и подружился с Рахимом. Иногда, после ужина, я и Тёмыч сидели у Рахима в его каптёрке в столовой, пили чай, обсуждали местные новости, договаривались о “самоходах”, о тайных местах с “гражданкой”, о днях, когда Рахим заступал на дежурство на КПП. Иногда в наших разговорах всплывали отношения с девушками. Однако простите, я немного ушел от темы…              

Но служба в армии не вечна и в конце концов меня настиг дембель. Отслужив положенные два года Родине, я демобилизовался. Вот тогда и встал самый трудный вопрос: куда мне ехать? А ехать то мне было некуда. Примерно за месяц до моего ухода из армии, мы втроем сидели у Рахима в каптёрке и обсуждали мой наболевший вопрос. Тёмыч, который тоже демобилизовался вместе со мной, предлагал уехать с ним в Алма-Ату. Рахим настаивал, чтобы я ехал в Ташкент. Из-за этого у него с Тёмычем всегда возникали споры. Каждый раз, когда мы собирались втроем, Рахим и Тёмыч снова и снова разводили свою пропаганду: «Да что он увидит в твоей Алма-Ате?! — возбужденно настаивал Рахим,- «Одно Медео и всё. А Ташкент! Чимган рукой подать! Ташморе, Чарвак, незабываемая природа. Восемь месяцев в году солнце и чистое небо! Люди добрые, уважительные. Продукты дешевые. Возможности для учебы, работы. А какие в Ташкенте девушки! Обойди весь свет, лучше наших девушек не найдешь! Лёша, не слушай его, брат! Езжай в Ташкент, там ты человеком станешь, настоящим человеком! Езжай к нам, брат…». Тёмыч с обидой в голосе парировал: «Значит в Ташкенте он человеком станет, а у нас в Алма-Ате кем? Шимпанзой что ли?». Я всегда молча наблюдал за их перепалкой, не прерывая. Вот и сейчас я отхлебывал из стакана чай и слушал их доводы в пользу Ташкента и Алма-Аты. И тут мне вспомнилась повесть Александра Неверова «Ташкент город хлебный», которую я нашел на полках библиотеки нашей части. Я прочитал ее за три дня. Повесть тогда мне очень понравилась. Особенно главный ее герой Мишка Додонов, неунывающий пролаза и проныра, который несмотря на все жизненные трудности и невзгоды, все-таки добился своего. Я жестом остановил очередную перепалку моих друзей: «Мужики, я вот что думаю. Вы оба знаете, что я детдомовец, вольная птица. Но обратно в “зону” мне дорога закрыта, да и сам я туда никогда не поеду, это факт. У меня еще остается пара недель, чтобы подумать и решить, куда мне податься — в Ташкент или в Алма-Ату. Молчавший во время моей речи Рахим снова возбужденно заговорил: «Подумает он! Да чего тут решать?! Езжай в Ташкент! Смотри сам, почти круглый год тепло! А какие фрукты! Не фрукты — мёд! И работу там найдешь и квартиру. А может и любимую свою там встретишь. Знаешь, какие девушки в Ташкенте?! М-м-м! Как сочный персик!». Рахим блаженно закатил глаза. Он сам коренной ташкентец, его родители, родственники близкие и далекие, его предки — все либо живут в Ташкенте, либо были жителями Ташкента. Тёмыч с улыбкой молча смотрел на Рахима. Потом махнул рукой и сказал: «Ладно, Рахимыч, ты кого угодно уговоришь. Но имей в виду. Если Леше в Ташкенте понравится, пусть остается. Если же нет… Леша, ты знаешь, где меня найти. Я всегда буду рад тебя видеть». На том и порешили. В понедельник утром меня вызвал к себе в кабинет полковник Шевченко. Зайдя к нему в кабинет, я с порога начал было доклад, но он махнул рукой и указал на кресло, стоящее около его стола: «Алексей, я вызвал тебя вот по какому делу. Твои документы из той части, где ты начинал службу, были пересланы в кадровый отдел батальона охраны штаба. Поэтому в свою часть тебе ехать уже не надо. Увольняться ты будешь из этой части. Это первое. Второе. Завтра прибудет твой сменщик, рядовой Косарь… тоже из молодого пополнения. Твоя задача: за эту неделю до твоего отъезда обучить этого… молодого… всему тому, что ты сам знаешь и умеешь. Я буду считать это как твой “дембельский аккорд”. Согласен?». Я согласно кивнул: «Так точно товарищ полковник». Полковник Шевченко довольно потер руки: «Ну и прекрасно. Покажешь молодому ему ваше расположение, столовую, спортзал, чайную… ну короче все, что ему нужно будет знать. Да, вот еще что… Посмотри, как он пишет. Хорошо?». «Так точно, товарищ полковник. А когда он получит спецпропуск?». «Погоди…». Полковник Шевченко потер лоб, потом взял трубку телефона внутренней связи и набрал две цифры. Послышались длинные гудки, потом в трубке что-то щелкнуло и раздался голос с хрипотцой: «Здесь прапорщик Лапиков. Здравия желаю». «Здесь полковник Шевченко. Здравия желаю товарищ прапорщик. Скажите, документы на младшего сержанта Семенова готовы?». «Так точно, готовы, товарищ полковник. Завтра он может их забрать». «Так… Хорошо… Товарищ прапорщик, а как обстоят дела со спецпропуском на территорию для рядового Косарь? Это писарь Оперативного Управления, командированный вместо увольняемого младшего сержанта Семенова». «Одну минуту товарищ полковник…» — в трубке послышались шуршания бумаги, стук кнопок клавиатуры — «… Ага… Так… Вы слушаете товарищ полковник? Спецпропуск еще в обработке. Будет готов к завтрашнему утру. Вы можете его забрать к девяти ноль-ноль утра». «Понятно. Спасибо. Это все товарищ прапорщик. До свидания». «До свидания товарищ полковник». В трубке послышались короткие гудки. Полковник Шевченко положил трубку на телефон и грустно посмотрел на меня: «Ну вот и закончилась твоя служба Алексей…» 

*** 

Сегодня, двадцать девятого мая восемьдесят первого года, я впервые за два года, проснулся свободным человеком. Сразу после завтрака, кадровый отдел части выдал мне мои документы: военный билет со штампом о демобилизации, официальную справку об окончании мной действительной воинской службы, солдатскую книжку-вкладыш. Все заверенные подписью командира части и круглой гербовой печатью части. В финчасти я получил последние 9 рублей денежного довольствия и проездной документ в город Ташкент, столицу Узбекской ССР. Мои сборы в нашей каптёрке были недолгими. Военная рубашка, галстук, зажим, идеально отглаженные форменные парадный пиджак и брюки, начищенные до зеркального блеска ботинки, фуражка. Все скромно, без излишнего антуража в виде пышных аксельбантов или идиотских кантов по краям. В память об армии я оставил лишь несколько фотографий с моими армейскими друзьями — Темычем и Рахимом. Темыч вертелся около меня, помогая мне со сборами. Наконец, когда все было уложено, Темыч сунул мне в карман бумажку: «Это адрес и телефон моих родаков. Они будут в курсе, где я». Мы сели “на дорожку”. Я посмотрел на друга. Лицо Темыча, обычно абсолютно невозмутимое, сейчас было грустным. Я легонько хлопнул друга по колену: «Не грусти Темыч, через пару дней ты тоже уедешь домой, увидишь семью, будешь дышать воздухом свободы. Я, как устроюсь в Ташкенте, обязательно к тебе приеду, обещаю…». Из-за закрытой двери каптёрки мы услышали крик дневального: «Сержант Ли! Срочно в штаб округа!». Темыч глянул на дверь, потом на меня. В уголке его печальных раскосых глаз застыла одинокая, предательская слеза. Мы крепко обнялись на прощанье. Потом Темыч, не говоря не слова, быстрыми шагами вышел из каптёрки. Я переложил бумажку с адресом и телефонов в карман рубашки и застегнул пуговицу. Еще раз оглядев нашу каптёрку, я взял чемоданчик и вышел.  Подходя к КПП, я уже издали увидел фигуру Рахима, прислоненную к дверному косяку. Я подошел ближе, и мы пожали друг другу руки. Рахим с грустной улыбкой сказал: «Ну, что, брат, теперь ты свободен. Как я тебе завидую. Мне еще полгода тут парится». Я посмотрел на добродушное лицо моего армейского друга, вздохнул и с напускной печалью ответил: «Эх, Рахимыч, свобода оно, конечно, здорово. Да вот почему-то боюсь я этой свободной жизни. Наверно такое чувство испытывает дикое животное, выросшее в вольере на всем готовом и которого потом отпускают на волю». Рахим улыбнулся еще шире и хлопнул меня по плечу: «Не дрейф, Лексеич, не все так страшно и плохо, как ты думаешь! Вот, держи…». Рахим протянул мне обрывок бумажки: «Я записал тебе адрес и номер телефона моих родителей. Когда приедешь в Ташкент, брат, просто позвони, скажи, что ты мой армейский друг, что мы служили в одной части вместе. Мои родители помогут тебе на первое время. А я потом, как время будет, сам позвоню им и все расскажу…». Рахим вдруг остановился на полуслове, внимательно посмотрел на меня. Лицо его было серьезным: «И большая просьба к тебе, брат. Не вздумай давать им деньги. Для них это будет большая обида. Друг их сына, предлагающий им деньги за помощь… для них, как и для меня, это равно кровному оскорблению… Я надеюсь, ты меня услышал, брат». Мы крепко обнялись. Я, не оглядываясь, прошел короткий коридор, открыл дверь и вышел за пределы воинской части. Обернувшись, я снова посмотрел на КПП. Увидел Рахима. Он все еще стоял у окна. Заметив, что я смотрю в окно, Рахим поднял руку и сделал прощальный жест. Я в ответ помахал ему. Потом развернувшись, зашагал в сторону автобусной остановки. Внутри себя я уже окончательно решил, куда я уеду. В моем нагрудном кармане был военный билет и справка о демобилизации. В чемодане паспорт и комсомольский билет, пришлось вступить в комсомольскую ячейку воинской части. В кармане форменных брюк лежали почти девяносто рублей денег, часть полученных из финотдела части, остальные экономленные, с тех денег, что я получил от офицеров отделов штаба округа за оформление персональных тактических карт. Пятнадцать минут на автобусе, и я уже на железнодорожном вокзале Новосибирска. Я вошел в огромный вестибюль вокзала, осмотрелся. Налево справочное бюро, билетные кассы, буфет. Направо зона ожидания, отделение милиции, туалеты, служебные помещения. Передо мной гигантский таблоид с указанием номеров маршрутов, направлений, время убытия, прибытия, номеров посадочных платформ. Рядом с таблоидом стояли три справочных механических автомата. Я направился к ним с целью узнать маршрут до Ташкента. Когда я рассматривал нужную мне справку, я услышал среди гула пассажиров резкий окрик: «Товарищ солдат!». Я обернулся. В метрах трех от меня стоял офицер в звании капитана в полевой форме с черной портупеей и кобурой на ремне. Рядом с ним стояли два дюжих солдата в парадной форме с красными погонами и надписью СА. На них красовались белые портупеи с белыми ремнями, на которых болтались штык-ножи. Я, по-уставному, подошел к офицеру, встал по стойке «смирно», приложил руку к козырьку фуражки, отдавая честь, и доложил: «Здравия желаю, товарищ капитан. Младший сержант Семенов. Демобилизован по приказу министра обороны СССР, приказ номер семьдесят девять от двадцать седьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят первого года». «Вольно», — скомандовал офицер, — «мне хотелось бы увидеть Ваши документы, сержант». Я вытащил военный билет и справку, выданную кадровым отделом части о демобилизации. Все это я протянул офицеру. Тот внимательно изучал мои документы. Капитан был средних лет. Его гладко выбритое лицо не выражало никаких эмоций. Рядом с ним, в расслабленной позе, стояли солдаты и с любопытством смотрели на меня. Наконец, капитан, изучив мои документы, протянул их мне. Как бы между прочим спросил, хитро прищурясь: «И куда Вы направляетесь младший сержант Семенов? Если это не секрет…». «Не секрет. В Ташкент, товарищ капитан». Брови офицера слегка приподнялись. Солдаты смотрели на меня уже с явным интересом. «А почему именно в Ташкент?». Меня начал нервировать этот допрос. Какая ему разница, почему я собрался в Ташкент, а не в другой город Союза. Вообще-то это моё дело. «А там тепло, товарищ капитан. Да и вобще, Ташкент город хлебный». Солдаты, не удержавшись, прыснули в кулаки. Капитан строго посмотрел на них. Улыбки мгновенно испарились с лиц сопровождавших его солдат, их лица стали бесстрастными, и они вытянулись по струнке. Потом он перевел взгляд на меня и, отдав честь, с некоторым раздражением сказал: «Вы свободны младший сержант Семенов!». Я четко козырнул в ответ и направился к билетным кассам вокзала. Я встал в очередь к ближайшей кассе и стал неторопливо оглядывать окружающих. Когда я подошел к окошку кассы, молодая девушка-кассир в форменном пиджаке спросила с улыбкой: «Здравствуйте. Вам какое направление?». «На Ташкент». «Купе или плацкарт?». «Мне, в принципе, все равно. Но лучше купе… И, главное, не возле туалета…». Девушка-кассир подавила смешок, заполнила регистрацию билета. Потом снова посмотрела на меня: «С Вас восемнадцать рублей двадцать копеек». Я протянул в окошко двадцатку. В ответ девушка-кассир положила на подставку под окошком билет. Сверху лежала сдача с двадцатки. Я сгреб с подставки билет вместе со сдачей и поблагодарил кассиршу. Девушка одарила меня своей милой улыбкой и сказала: «Следующий…».

Билет оказался купейным, левая верхняя полка. Я неторопливо дошел до платформы. Оставалось еще примерно сорок минут до отправления поезда. В ожидании я присел на ближайшую скамейку. Посидел, оглядывая полупустой перрон. Вдруг краем уха я услышал возле себя характерный стук каблучков. Я лениво повернул голову в направлении звука. К скамейке подошла девушка лет двадцати, может двадцати пяти, в летнем цветастом платье без рукавов. Девушка села поодаль от меня, поставила чемодан впереди себя. Потом, порывшись в своей сумочке, вытащила из нее книгу в синем переплете, раскрыла на странице, заложенной длиной закладкой и стала читать.  Я украдкой наблюдал за ней. Девушка была миловидной, в очках на тонкой оправе. Черные как смоль волосы были заплетены в длинную косу Красивая фигура, стройные ноги, нежные, я бы сказал, точеные пальчики с ровными ноготками, по-видимому, никогда не знавшие лака. Чем дальше я смотрел на нее, тем больше она мне нравилась. Вдруг девушка отвлеклась от чтения и, сверкнув стеклами очков, посмотрела на меня: «Простите, мы разве знакомы?». Я отвел взгляд и, смутившись таким прямым вопросом, опустил глаза на асфальт перед собой. Вздохнув, я снова, но уже открыто, посмотрел на девушку: «Извините меня ради Бога. Я ничего такого… Просто… Просто я залюбовался Вами. Вы такая красивая… Черт! Извините еще раз, я не то имел в виду… Просто…». Девушка весело рассмеялась, прикрыв рот книгой: «Просто я Вам понравилась. Вы это хотели сказать?». Я покраснел как рак в кипящей воде. У меня еще не было опыта знакомства вот с такими девушками, умными, проницательными, простыми в общении. Сердце стучало так сильно, как будто хотело выскочить из грудной клетки. У меня было чувство, что я лечу в пустоту. Наверно, у каждого в жизни было такое ощущение при первой встрече с понравившейся девушкой. Те девчонки, что были у меня в армии, не шли с ней ни в какое сравнение. Не смея поднять на нее глаза, я через силу выдавил из себя: «Да… Вы мне… очень понравились… Извините, что помешал Вам… Всего доброго!». Я собрался уже подняться и перейти на другой край платформы, когда услышал ее голос: «Постойте, куда же Вы уходите?». Я остался сидеть. Вдруг мне смертельно захотелось курить. Я видел, как девушка наблюдает за мной. Я снял фуражку, пригладил мокрые от пота волосы, снова одел. В метрах двадцати я заметил два киоска, один с мороженым, другой “Союзпечать”. Я взглянул на девушку. Она с любопытством смотрела на меня. Потом я взглянул на киоск с мороженым и с замиранием сердца спросил: «А Вы любите мороженое?». Девушка мягко улыбнулась и ответила. Ее голос показался мне звоном хрустальных колокольчиков: «Да, очень…». Я тут же встал со скамейки, взял свой чемодан, поставил его рядом с ее чемоданом, поправил фуражку: «Покараульте, пожалуйста, я мигом…». Девушка удивленно следила за моими действиями с чемоданом. Я быстрым шагом пошел в сторону киосков. Первым был киоск “Союзпечать”. Я попросил “Родопи” и положил мелочь на разложенные передо мной газеты. Пожилая женщина-киоскер протянула мне пачку. Я взял, поблагодарил и подошел к киоску с мороженым. Мужчина за прилавком вопросительно посмотрел на меня: «Можно мне пломбир в стаканчиках? Один, пожалуйста…». Когда я подходил к скамейке, девушка оглянулась в мою сторону. Я протянул ей стаканчик с пломбиром: «Это Вам…». «Спасибо…». Я достал пачку “Родопи”, надорвал сверху и достал сигарету: «Простите, я отойду покурить. С утра еще не курил…». Девушка закрыла книгу на закладке и убрала в сумочку. Откусила кусочек мороженого и посмотрела на меня из-под очков: «Зачем отходить? Тут рядом со скамейкой есть пепельница. Садитесь на мое место, а я на Ваше». Мы поменялись местами. Я снял фуражку, положил возле себя на скамейку. Закурил. Девушка ела мороженое, ловко и смешно слизывая кончиком язычка стекающие по пальцам капельки. Мы молчали, думая каждый о своем. Первым молчание нарушил я. Кивнув на сумочку, спросил: «Любите читать?». «Очень. Книги — это моя страсть. Особенно мне нравится драматургия, отношения людей друг к другу, к природе, к самой жизни, к окружающему миру… А Вы любите книги?». Вопрос застал меня врасплох. В детдоме кроме учебников я практически ничего не читал, в армии урывками что-то читал, но кроме повести о Ташкенте я не смог ничего вспомнить. Стараясь не встречаться с девушкой взглядом, я промямлил: «Понимаете, у меня в последнее время не было возможности что-либо читать. Единственная книга, которую я прочел, была “Ташкент город хлебный”. Наверно, поэтому я и еду в Ташкент…». Девушка заметно оживилась, в ее взгляде появилась искренняя заинтересованность. Она спросила, поправляя сползающие на кончик ее носа очки: «Так Вы едете в Ташкент? Какое совпадение! Я тоже еду в Ташкент. А как Вас зовут?». «Алексей… Алексей Семенов… Можно просто Лёша». «Очень приятно Алексей… А я Гульнара Сагдуллаева… Гуля…». Услышав имя и фамилию девушки, меня как будто подбросило катапультой. Не может быть! Этого просто не может быть! Просто совпадение, не иначе… Я был так удивлен, что даже забыл о тлеющем окурке, пока он обжег мне пальцы. Я отбросил окурок и потер обожжённое места. Девушка, заметив на моем лице сильное удивление, заметно напряглась и с дрожью в голосе спросила: «Почему Вы так удивлены? Что-то не так?». Я вдохнул в грудь воздух, чтобы как-то прийти в себя. Потом, затаив дыхание, спросил: «А кем Вам приходиться Рахим Сагдуллаев?». Девушка вздрогнула, как от выстрела. Она ближе придвинулась ко мне и, заглядывая мне в глаза, быстро начала обстреливать меня вопросами: «Вы что-то знаете о моем брате? Что с ним?». Я откинулся на спинку скамейки. Поглядел на ее испуганные глаза за очками и спокойно ответил: «Гуля, нет никаких причин для тревоги. Рахим Сагдуллаев мой армейский друг, я год служил с ним вместе в одной части. Я видел его сегодня утром. Мы попрощались, и он проводил меня из части». Гуля облегченно выдохнула, потом взяла мою руку своей прохладной ладошкой и попросила: «Леша, расскажите… о себе». Ее настоящая сестринская любовь к брату впервые вызвала у меня противоречивые чувства. Детдом, потом армия постепенно вытесняли из моей души, из моего сердца такие простые чувства, как любовь, нежность, доброта… Та социальная среда, в которой я жил, попросту не давала возможности проявления таких чувств. Я мягко, но твердо убрал ее руку со своей. Я еще не был готов верить людям до конца, не готов испытывать сильные чувства. Я смотрел на железнодорожные пути, одинокие вагоны, стоящие на них, на мелькающие туда и сюда маневровые тепловозы. Потом глухим голосом начал: «Гуля, я бывший детдомовец. Ты не знаешь, что это такое: быть детдомовцем.  Когда по утрам ты просыпаешься от физической боли, а к ней добавляется боль душевная. Когда среди окружающих тебя людей, сострадание к человеку понимается как слабость, а верность как подхалимство. Когда твердый кулак гораздо сильнее честных и правильных слов. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год ты ждешь чего-то… чего-то лучшего, светлого. Но вместо этого ты видишь вокруг себя только грязь, ложь, унижения. И ты постепенно утрачиваешь все… Все, с чем ты пришел в этот мир… Остается только ненависть и жестокость… Там, в части, остался мой друг… настоящий друг, простой парень Рахим Сагдуллаев, который показал мне, что кроме ненависти и жестокости, есть еще настоящая дружба, настоящая верность, настоящая любовь… Когда он говорил о ваших родителях, о младших братьях и сестре, о тебе, я увидел… Нет, я разглядел в нем самом его самые искренние чувства: уважение, любовь… Все то, чего у меня нет и чего мне так не хватает…». Я не договорил. Спазм сжал мое горло. Внутри жгло, как будто в грудь воткнули раскалённый прут. Я опустил лицо в ладони, слезы предательски катились по моим щекам. Гуля молчала. Я чувствовал, как она гладит меня по волосам. Постепенно я приходил в себя, жжение в груди отпускало, судорожное дыхание выравнивалось. Я потер ладонями лицо, провел руками по волосам. Мои руки встретились с рукой Гули. Я взглянул ей в глаза, они были печальны. Я в очередной раз вздохнул, восстанавливая спокойствие: «Извини Гуля, я не должен был всего этого говорить. Мне просто надо было выговориться… о том, что долго копилось в душе…». Гуля сжала мою руку: «Не надо Леша, не надо извинений. Я знаю: когда выговоришься, становится легче на душе. Ты хороший человек. Я верю своему брату, он не стал бы дружить с человеком, у которого душа черна как ночь…». Гуля встала и потянула меня за рукав форменки: «Идем, наш поезд уже стоит, а нам еще вагоны искать…». Я встал со скамейки, одел фуражку, взял оба чемодана, и мы пошли вдоль состава…   

***  

Подойдя к вагону, указанному на моем билете, я показал его пожилой проводнице. Вагон Гули оказался в самом конце состава. Я спросил проводницу, может ли Гуля поменяться своим местом с другим пассажиром. Проводница долго не соглашалась на мои просьбы. В конце концов она смилостивилась и заявила: «Вот что, други мои. Если на это место никто не придет до конца посадки, то девушка может остаться. Ну, а если придет…». Проводница развела руками. На ходу поблагодарив ее, я подхватил чемоданы и поднялся в вагон. Дойдя до нашего купе, я отодвинул раздвижную дверь. Купе оказалось пустым. Я зашел первым и закинул чемоданы на третью, багажную, полку. Гуля зашла за мной следом, оглядывая купе. Мы договорились дождаться отправки поезда и уже потом располагаться. Минут за десять до отправки поезда, в купе ввалились толстая женщина лет сорока со злым лицом, сухопарый мужчина, по всей видимости, ее муж с баулами и сумками. Последним подошел долговязый парень в футболке и джинсах. На его плече болталась большая дорожная сумка. Парень поглядел на место, потом на Гулю, потом на свой билет. Не дав ему рта раскрыть, я попросил его выйти в коридор на минуту. Когда мы вышли, я объяснил парню, что у Гули есть билет, но ее купе в другом вагоне. Я буду ему очень признателен (я достал из кармана червонец), если он обменяется местами с моей девушкой. Парень поглядел на меня, потом на червонец в моих пальцах и согласно кивнул. Я передал ему билет Гули, забрал его билет и пожелав ему счастливого пути, зашел в купе. Гуля сидела на нижней полке у окна и испуганно жалась к стенке. Она со страхом смотрела то на меня, то на толстуху. Я вопросительно переводил взгляд с Гули на толстуху и ее сухопарого мужа. Отдуваясь и тяжело дыша, толстуха, сидящая у окна, злобно посмотрела на меня и визгливо заголосила: «Эй ты, скажи своей девке, что полку снизу займет мой муж. Она молодая, может и на верхней полке спать.  Ты что, оглох?». Не обращая внимание на ее визг, а уж тем более на ее сухопарого супруга, я подошел к столику, повернулся к толстухе лицом и, слегка наклонившись к ней, негромко произнес спокойным голосом: «Слушай сюда, свиная задница. Если ты еще раз при мне откроешь свой поганый рот, то до следующей станции ты гарантированно не доедешь. В дороге всякое может случиться, например, ночью чемодан на голову упадет. По твоим поросячьим глазкам я вижу, что ты меня отлично поняла…». Вы бы видели лицо этой толстухи. По цвету оно стало напоминать сырую отбивную. С минуту толстуха сидела, лишившись дара речи. Я демонстративно сел рядом с Гулей, закинув ногу на ногу, с ненавистью глядя на эту раскормленную бабищу. Гуля инстинктивно схватилась за мою руку и спряталась за спиной. Барахтаясь и матерясь как пьяный сапожник, толстуха, наконец, выбралась из-за столика и пулей выскочила из купе. Сухопарый мужчина молча сидел, испуганно поглядывая на дверь. Через пять минут постучали и в раздвинутой двери купе показалась голова пожилой проводницы: «Что у вас тут происходит молодые люди?». Я встал между полок и глядя в лицо проводницы, спокойно ответил: «Гражданка, которая стоит за Вашей спиной и матерится на весь вагон, только что словесно нанесла оскорбление моей девушке, назвав ее при мне “девкой”, в оскорбительной форме потребовала от меня освободить для нее нижнюю полку и вообще вела по-хамски. Я в доходчивой и вежливой форме разъяснил этой гражданке необоснованность ее требований и попросил впредь вести себя более культурно, как подобает советскому гражданину… Вот, в принципе и все. Моя девушка и, я думаю, вот этот гражданин могут подтвердить правдивость моих слов. А в прочем, вы можете вызвать милицию. Мне кажется, эта гражданка намерена из мелкого конфликта раздуть вселенский скандал». Я замолчал, скрестив руки на груди. Из коридора все еще доносился пронзительный визг толстухи с какими-то требованиями. Проводница, окинув меня взглядом, сказала: «Понятно…». И задвинула дверь. Я сел на полку, рядом с Гулей. Гуля прижалась ко мне, все еще дрожа всем телом от страха и испуганно глядя на дверь. Я обнял ее за плечи и прошептал на ухо: «Со мной тебе нечего бояться, успокойся…». Гуля благодарно посмотрела мне в глаза. Внезапно дверь отлетела, в купе ворвалась толстуха. Она стала метаться по купе, бормоча проклятия и вышвыривая в общий коридор свои сумки и баулы. Потом взяла за шиворот сухопарого мужа, который, к слову сказать, вообще никак не реагировал на происходящее вокруг него, и выставила его за дверь. Потом повернулась ко мне. Ее толстый, похожий на сардельку, палец указывал на мою грудь: «А ты… Ты… Мы с тобой еще встретимся, тебе это так просто с рук не сойдет…». Я лениво повернулся в ее сторону и медленно произнес: «Все сказала? А теперь пошла вон отсюда, не порти своим запахом здесь воздух…». Я думал, в эту минуту толстуху хватит удар. Ее большой рот с ярко красными вурдалачьими губами открывался и закрывался как у рыбы, выброшенной на берег. Она отпрыгнула в коридор и с силой захлопнула раздвижную дверь. Ее визг еще какое-то время раздавался в общем коридоре вагона, потом стих. Мы еще полчаса посидели с Гулей на нижней полке, думая, что толстуха еще раз заявиться. Но в вагоне по-прежнему было тихо. Наконец, я встал, потянулся и предложил: «Гуля, нам надо переодеться. Давай сделаем так. Я сейчас выйду в тамбур покурить. Ты закроешься и спокойно переоденешься. Идет?». Гуля кивнула. Потом подошла ко мне, приподнялась на цыпочки и поцеловала в мою, уже щетинистую, щеку. Потом положила голову мне на грудь и прошептала: «Я так испугалась этой… Если бы не ты…». Мы с минуту или две простояли так, потом я мягко отстранил ее от себя и посмотрел в глаза: «Ты сестра моего близкого друга. Я не поступил бы иначе. Ну, все… Я на перекур, а ты переодевайся…». Раздвинув дверь купе, я с улыбкой обернулся: «Если что, кричи…». Гуля улыбнулась в ответ, медленно задвинула дверь и закрыла защелку замка.        

*** 

Пока я шел по общему коридору вагона чувствовал: дрожь от адреналина еще не прошла. К тому времени поезд уже двинулся, набирая скорость. Я вышел в тамбур. Никого, только громкий стук колес на стыках да лязг вагонных креплений… Я достал пачку «Родопи», выбил себе сигарету, чиркнул спичкой о коробок, закурил, выдохнул дым в разбитое окно двери. Я стоял, курил и смотрел на пролетающие мимо деревья и столбы. Мысли снова заполнили голову. По большому счету, я ехал в никуда без образования, без профессии, без денег, без родственных связей, не имея никаких возможностей. О самом Ташкенте и его жителях я имел слабое представление. Только то, что прочитал в той повести: загорелые до черна люди в чалмах, стеганных халатах, небольшие, похожие на коробки, повозки с огромными колесами по бокам, запряженные в них ослики. В мое сердце прокрался страх, страх перед неизвестностью. Мои тяжелые раздумья прервал громкий стук двери тамбура. Я выбросил окурок в разбитое окно и повернул голову на звук. Рядом со мной стояла и смотрела в окно Гуля. Она уже сменила свое летнее цветастое платье на белую майку с коротким рукавом и черные трико. Мы молча стояли еще минут пять, потом Гуля задала мне вопрос. Она не смотрела на меня, но по ее интонации, по ее голосу, я понял — этот вопрос для нее имеет важное значение: «Леша, скажи честно… у тебя есть девушка?». «Нет…». «И ты никого не любил? По-настоящему…». «Нет…». Следующий вопрос я едва расслышал из-за стука и лязга: «А ты смог бы… смог бы полюбить… полюбить меня?». Я всем телом повернулся к Гуле. Она по-прежнему смотрела невидящим взглядом на проносящийся мимо однотонный пейзаж. Сквозь очки я разглядел ее глаза: в них стояли слезы.  

Продолжение следует…